Lapsong Su Chong

тебе тоже кажется: первый снег одиноко литургия сломлен    всё синонимы? а это сны в которых хочется спать и не более... и не более?

Что же ты хнычешь, лето?
Вот тебе:
Руки в небо
Солнце в ладонях
В майках, курящих, на стылых балконах
Прижму и согрею
Бабушек
Кошек, что совсем не стареют
Листья под окнами из-за дворников тлеют
Веришь - чихни
Так будет точь в точь!

Хнычешь? Ну чтож...

Мне нечем тебе
И ни чем не помочь.

          *  *  *
Я старик у волны
Любителилюбви
Будто в сони
Кормитесь
Как рыбки
С моих шершавотеплых зимних женских ладоней


          *  *  *
Дворники у моря
Соль и до в постели
В понедельник в скорой
Будем не лечиться


            *  *  *
Видела лишних людей?
Им Осень нужней!

Будущее за нами!
Догоняет, растеряха, воспоминаниями.

)))

            *  *  *
Жмурь глаз
Так, чтоб я улыбнулся
В космосе тоже люди
Только с пальчик
Солнце



            *  *  *

Брат
Я рад: без снега лето
Это
У акаций сопит город
Ночью
Голый 

 поскольку я не хотел его слушать и даже напрасно пытался уловить смысл строчек книги мне пришлось думать о тебе.
о твоем колене.
уж извини.
я повторяю чужие слова и строчки и думаю о тебе.


* * *
"- Му!
Я улыбнулся знакомому голосу. Шершавое теплое дыхание прокатилось от затылка по шее. 
- Му-у-у! - затянул я, - От тебя у меня мурашки, дура.
Смеясь я отбросился и увидел небо, летнее облако. Ты жевала траву моя рогатая Буренка. Я взял хворостину, мухи..."
____________________(Из записок работника пастбища "Красная идея")

Ламповые удары.
Телеграфы.
Всем плохо?
Простите, я еще счастлив.
 

Под стеной дома лежала куча выброшенной одежды. Еще был снег, но первые муравьи, настроившие свои домики в фундаменте дома (как смешно) уже начали активную летнюю жизнь. Прошлогодний изношенный труп кошки частично выглядывал из под талого снега, но еще не пах. И первая мать-и-мачеха зеленым ростком напоминала о скором тепле, у стены, рядом с выброшенным тряпьем.

Сухо и солнечно.
(Я хочу сесть к ним поближе и послушать их разговор.)

- Мне, - говорит кошкин труп - две штуки. Я вас люблю.

- И вовсе мы тут ни причем! – две мухи жужжат в брачном танце.

- Вы тут лишние, - хлопковые штаны на гребне кучи смешно открывают рот-штанину на ветру.

- Вы тут лишние, - поддакивают дырявые носки с гущи кучи.

А мухам уже все равно, они летят в потоках нагретого воздуха, липнут к окнам вдоль стен, удаляясь.

- Мне две штуки, будьте любезны, я вас люблю. - облезший кошкин труп сходит с ума.

- Пы, э-э-э-э, вперед - раздаются шуршания муравьев.

- Самое интересное в жизни это любовь, - кричит кошкиному трупу дура мать-и-мачеха - Я вас тоже полюблю, но я вас не понимаю! Это вы мне? Вы меня любите? Я вас тотчас полюблю как пойму. Меня?!!

Выброшенные старые хлопковые штанины ждали ветра, и с первым же порывом задергались в нетерпеливом кортавом болтании.
- Мы всю жизнь наблюдали эволюцию сознания в социально обустроенном обществе разноуровнего уравновешенного и взаимодополняющего обмена возможностями к движению, и хоть признанный человеческий разум и совершенен, но он слаб в возвышенности и сложности своего строения. Только себя и может признать в густоте мыслей и понять, и то не до конца. Тогда как мы, откровенно слабоватый материал для собственного осознания знаем его, может быть, даже лучше чем он сам себя осознает. Мы преклоняемся перед совершенством сложности, но разве совершенство простого не ближе к понятию истинного значения совершенства? У простого и выбор есть, и векторов развития бесконечно больше. Чем не свобода? Мы понимаем и осознаем сложные сознания, но мы не уверены в сознании наших ниток! Нитки! А-у-у! Ау-у-у-у-у!"

Теплый ветерок стих.

- Вперед! – муравьи продолжали целеустремленно копошится.

- И мне две штуки! - трупик сходил с ума от зуда в (бывшем) животе.

Вернулись мухи, и о чем то уселись шептаться на подоконнике первого этажа.

Легкий порыв ветра, и штаны всхлипнули на выдохе скороговоркой лишь бы только успеть. - Так может быть и Богу до нас нет никакого дела?!

Все затихло. 
Штаны испугавшись собственной дерзости нырнули в кучу тряпья.
С подоконника выглянули вниз две мухи.

В снегу задергался труп кошки, уперевшись свободной лапой вытащил себя на поверхность, отряхнулся. Кошка. Переливаясь мягкой серой шкуркой, грациозно виляя хвостом она подошла, мурлыкая, к куче одежды. Запрыгнув на неё легла, внимательно огляделась и с улыбкой ткнулась мордочкой в штаны.

- Я вас всех люблю.
 

Первыми отошли от шока муравьи. - Вперед!

Мать-и-мачеха распустилась.

«жи, ши», «ча, ща»… так условились.
Махнув скептически рукой я посылаю удаляясь: «Идите, идите.»
И удивление, оно не то – помельчало, съедает медленнее, с мучениями!
Выпуски вечерних новостей и наивность, вот и все, что способно округлить циничные щелки моих глаз.
Наивность. Ценность такой мелочи трудно переоценить.
Ведь есть, я видел, чьи-то добрые руки вытряхивали из нагретого кармана куртки остатки сухариков, скрипел снег под ногами в китайских рваных кедах подпевая радостному поскуливанию,  и пар из хрустящего рта с мокрым носом грел Её ладонь.
Думать о людях лучше - наивность?
да… конечно…
Иногда мне хочется Богу лизнуть руки, я так ему благодарен.

       И за эти теплые послеобеденные сны.

Illuminant	лучше не бывает – 10
Другие мои оценки...
Мой профиль на Имхонет

	нормально – 7
	выше среднего – 6
	нормально – 7
	средне – 5
	нормально – 7
Другие мои оценки...
Мой профиль на Имхонет

... И в те вечера, когда пуховые ветра по щекам гладили нашу беззаботную улыбку, этот, какой-то нечеловечески светлый человек рассказывал нам про истину звезд, коих ночное небо густо вываливало на усладу грешным глазам. И мы слушали, может быть понимали, где-то там... И говорил он, объяснял как маленьким, не разумненьким. И спускались его взоры от самого высокого к самой ничтожненькой твари, который другой и не заметил бы. Вот так протянув белую рученьку с покромканым хлебцем на пальцах, нежно так, как и с нами: "Гуля-гуля-гуля-гуля! Гришка! Афанасий... Гуля-гуля-гуля-гуля!" - и ловя наши удивленные взгляды, краснел, наливался румянцем и с опустив взгляд тихо так, будто оправдываясь: "Тоже Божьи твари... а много ли им надо?" И такими вечерами будто чувствует, знает Гриша, или Афанасий, иль еще кто из многих малых душ, заберется на грудь к Нему и греет, мурлычет нашептывая мудрость мира в тишине наших сопений. "Гуля-гуля-гуля-гуля..."

____За окном, через мутное грязное стекло, по серому небу плыли серые полосы облаков, сливаясь на горизонте с бескрайней чернотой зимней воды. К вечеру штормило. Ветер мощными порывами выдувал волны, окатывающие заледеневший песочный берег, и сквозь щели окна, обозначенные набухшей и потрескавшейся серой краской, моя кожа отмечала мурашками его прикосновения.
____У окна стоял я. Далекий одинокий гудок, принесенный ветром с моря, выцепил меня из бессознательного. Тяжелые темные волны катали на своих гребнях, в дали, на горизонте, точку - человека. Заплыв так далеко он подписал себе приговор, и он знал об этом. Зимняя вода уже наверно свела его мышцы, и тот тонул. Бессмысленны были эмоции и действия, для этого человека они уже не решали ничего.
____Стоя у окна, я думал о таких людях, что нашли истину, догадываясь о том или нет, осознали глупость движения, суеты, жизни. Ведь любого из нас спроси смысл существования и на озадаченном вопросом лице прочитаешь: в худшем случае - пошлость на тему продолжения рода, любви, и воле господа, или же в лучшем – глупость про не случайность событий, в том числе, и не случайность собственного существования.
____И я вдруг подумал о том, как было бы интересно поговорить с этим человеком, который знает правду, который сейчас тонет в колючей воде, который счастлив. Иначе – тупик.

____Глубоко вздохнув – бегу.
____Главное не тормозить, не думать. Выбивая дверь, со всей скорости несусь к берегу. Ветер такой силы, что я чуть не падаю пытаясь бежать против него. Главное не останавливаться, не думать. Пригнувшись, ломая пятками корку льда у воды на песке, влетаю в воду. Кажется, что я чувствую как расширяются мои зрачки от боли. Все тело ноет от тянущей разрывающей боли. Главное плыть, истошно перебирая конечностями черную воду в море боли,… и не думать.

____Когда сил уже не было, волшебным образом, одинокий гудок, где то над головой, выцепил меня из бессознательного. Синими губами жадно и часто глотал воздух, смотрел на берег укачиваемый волнами. Уже были бессмысленными эмоции и движения.
____Отсюда казалось, что волны черной воды с каждым вздохом становятся все выше и выше… и, словно Утопающий потерявший рассудок от близости смерти, затягивают с собой, на дно, спасительную полоску коричневого берега, одинокий домик на нем, с крошечным окошком, где сейчас за мутным грязным стеклом стоял, и о чем-то думал, я.

Ныне Я человек...в моем рту мешкотно толкутся и колются углами твои кубические слова, и Я не могу рассказать тебе о Необыкновенном.

Иногда мне задают вопрос чем я жив. Мимолетным людям достаточно улыбнуться в ответ. Своим же, коих практически нет, честно пытаюсь ответить, ковыряюсь в себе, но увы, и я в ответ им тоже улыбаюсь. Я живу, двигаюсь, почему? Чем я жив... ? Но если спросить об этом меня сегодня вы услышите: "Как чем? Ожиданием." И наверно я не совру. Я позволю предугадать следующий ваш вопрос: "Ожиданием чего?", и в ответ я улыбнусь. Становясь старше, опытнее, смелее я все меньше улыбаюсь. Неправда ли убогая закономерность?

Cutting Ice To Snow Efterklang имитирует собственное ощущение полноты, дублируя настояще, мы видим эффект перфекционнного сознания... не это ли зло мы убиваем ежеминутно в душных квартирах под масками социального равноправия и истинной свободы? Это мера контроля, не более. Мы бессильны без точки отсчета. Буйная наша фантазия спасает мир внутренний наш, и ЭТО - все - ложь! Осознание собственного обмана... - глупость. Зачем же двигаться дальше, в потемки своих внутренностей, еще живых, пульсирующих обогащенной кислородом кровью?

Пункт А: Резанув ножом по пальцу, он зажмурился, присел на табуретку, затем потянулся за солонкой и еще около минуты, до белой горстки укрывающей кровь, посыпал его. Смешно было в этот момент только дождю за окном и коту, который с интересом наблюдал за происходящим, и улыбался из своего нагретого и сытого угла.
С не плачущими, пустыми глазами этому человеку подумалось вдруг, что можно было бы втопить себе в голову этот нож по самую ручку и с треском дробящегося черепа провернуть его, и еще раз провернуть, и еще р-раз… и еще!
Но он положил нож на стол и, промыв палец под теплой водой, пошел, шаркая стертыми до дыр шлепками, за пластырем, к себе, в соседнюю комнату...

Дорога: "Без границ смысл таял, растворялся. Часто сглатывая сухую боль в горле, он говорил, повторял, что нет других путей как путь в вере через преграды меркантильных желаний, пустых, сточных желаний, алчных, серых… и глаза намокали, под тяжестью зевак собравшейся на зов, плюющихся слюной в эти глаза поднятые на них, так необходимой для жизнедеятельности их… И никто из них не пойдет, не дойдет, не услышит, а значит, уже сейчас, можно сказать, что они потеряны, их нет."

Правда: В четвертой среде марта месяца никому ненужного года плыл странный человек, и он думал, мыслил и размышлял… он сомневался, а значит был. Он почти догадался… почти. Это было весело! эй ты, это говорим мы – те, кого нет!

- Уже?… - подумал проснувшись он в глухой ночи, вспомнил день, – Как же было все плоско и … и… и как-то до смешного уродливо.

Картина была следующая: в одиноком ночном холодном коридоре больничного корпуса, на подоконнике одного из голых, без занавесок, окон, сидел, поджав ноги, Бог. Серая, в розовую полоску пижама валялась на кафельной плитке пола рядом, и Бог был гол. Так было легче и проще.

- Оп-па! Здорово! – шепотом выдал он, когда заметил одного из своих, там… в других землях, где было ветренее. Но блик на карте мира посветился еще буквально секунду и исчез из видимости. Бог улыбнулся, – Везет же некоторым… - и неподвижно продолжил наблюдать в окно привычный мир… ждать своих.
Всю ночь.

- Доброе утро, Виталий Семенович. – подскочила Сестричка Людочка, - лекарства на тумбочке и ваш завтрак там же. Уже почти восемь, надо вставать. – сверкнула улыбкой и побежала дальше, к больным этой желтой больницы, будить счастливых в забвении пациентов.
Хотелось спать, хотелось быстрее к своим. Виталий Семенович, все же, сделав над собой усилие, скинул одеяло и встал с кровати… и пошел умываться.
Начинался день… который раз опять этот день, где надо было быть «правильным», играть по правилам «этих», прикидываться «этим» и быть логичным, крайне логичным.

И быстро стемнело потому, что он так захотел. Сестричка Людочка уже убежала домой пораньше, сегодня её маме день рождения. Больные люди разошлись по палатам. Отключили электричество на ночь.
Дождавшись когда окончательно все утихнет Виталий Семенович выглянул в коридор. Одним широким шагом на цыпочках прыгнул к окну, скинул с себя пижаму и залез на подоконник.

Сегодня он, впрочем, как и обычно, задержался с пациентами. Давно уже ему глав.врачем любезно была выделена эта комнатушка, для переночевок, так как Виталий Семенович был прославленным трудоголиком и подчас оставался в больнице дотемна, наблюдая больных. В квартире его, в городе, никто не ждал, и вообще никто в его мире его самого не ждал.

В одиноком ночном холодном коридоре больничного корпуса, на подоконнике одного из голых, без занавесок, окон, сидел, поджав ноги, Бог. … ждал своих.

"НЕ-ВЕ-РЮ!" - воскликнул в порыве гнева Станиславский.
Иосиф Виссарионович улыбнулся, и не отводя прищуренных глаз от режиссера, аки демон, выпустил клубы дыма, проговаривая себе под нос: "И я, и я... "

Станиславский резко обернулся.
Никого.
Ряды пустых кресел скрывались в объемной тишине дремлющего театра.

- Давайте, давайте! Щукин, прошу Вас, больше жизни! Больше жизни! Еще! Глаза, пусть горят глаза молодого Ленина! Давайте заново третью сцену. И прощу вас... глаза! Мы с Вами отработаем все до автоматизма! Обещаю. Поехали!!! Так... входит раненый красноармеец. Да ты же в руку ранен, че ты хромаешь?!!!

Фигурка Станиславского металась у сцены, смешно размахивала руками, припрыгивала.

Жаль, что никто не мог умилиться этой, безусловно прекрасной, картиной.
Театр был пуст.
Ну... Почти пуст.

* * *

Город, тушит, утро,
Под звуки дождя,
И я.
В стаях тумана,
С крыши ползу на дно, оставляя
Тонны тел,
Этажей,
Кто узнать не хотел,
Не успел,
Но!
Ты - мне
В глаза говори!
О дороге, пути, мечтах…
Мне - ты
В глаза говори!
О диковинных островах…
Где Богу, в душевных беседах,
Мозги подправить я б смог,
Чтоб... :

Тихим утром город тушил
Тонны тел, и в туманах,
Крыши сползали у тех кто хотел
Богу сказать о главном.